Этот мир прекрасен,
Этот мир жесток,
Сквозь асфальт пробился
Маленький росток.

«Руки» тянет к небу,
Рвется в вышину,
Разрывая стеблем
Удушья скорлупу.

Так уж судьба сложилась
Наперекор идти.
В городе он родился
А не в просторной степи.

Это его не пугает
Он смело идет вперед
Там, где кусочек неба
Среди чугунных высот.

И отступает город,
Спорить ему не пришлось.
Могучее сильное дерево
В городе том родилось.

Росток целомудрия тонок
Слова укрепляют соски
По телу бежит странный холод
И женщину рвёт на куски.

Вскрывая телесные шпроты
Томатом испачкав ножи
Довериться можно не многим
Лишь тем, кто течёт от любви.

Похлопав по жопе сердечно
Мечтая о чувствах больших
Отдавшись друг-другу навечно
Пустить исступления крик.

Есть- вечная мука сношений
Есть-женский, обыденный крик.
Первичной материи голод
Натужное рвенье, тупик.

Вторичной души наважденья
Пресыщенность телом сплошным...

Сквозь летаргический сон
Стало прослеживать лето
С пачкой пустой, сигарет
Воображал до рассвета.

Память создаст миражи
Словно в насмешку, в пустыне
Вместо холодной воды
Спирта стакан предложили.

К слову пришёлся этюд
Стоит бросать иль не стоит
Дым повалил из ушей
Чай заварю, чай поможет.

Хватит апатии, скиф!
Горечь в башке, как в кувшине
Ей там просторно, свежо
Трудно достать и поныне.

Разум устал от задач
Блеск пирамид, фараоны
В силах божественно лгать
Чтоб на...

Сквозь времена и расстояния,
Летит планеты шар во тьму.
Он пьёт тепло звезды сияния,
Что солнцем стать смогла ему.

Людскому племени став домом,
Он, место дал для жизни им.
Но тесно жить, на нём огромном,
Им, малым телом, злом большим.

А Космос смотрит равнодушно,
Земли шар мал ничтожно в нём.
И Вечность примет наши души,
Когда из тела мы уйдём.

И суетой ничтожно-тщетной,
В телах рождённых станет жизнь.
И чином в мире этом смертный,
Своим высоким не гордись.

Сквозь времена...

Живя дома, я особенно любила вечернее время, когда все ложились и наступала тишина. Только в кухне горел свет – баба с мамой завершали последнюю уборку, и оттуда через шторки в тёмную комнату падала уютная полоска света.

Я лежала на койке и слушала тишину родного дома. Приглушённые голоса на кухне долетали сквозь ласковую легкую дрему… Если бы я предчувствовала, что дом скоро навсегда исчезнет из моей жизни, я бы, наверное, постаралась запомнить каждую стеночку, каждую трещинку на ней, каждый лепесток в саду и каждый кусочек земли в огороде…

Однажды осенним днём, сидя в коляске, я увидела на комоде коробку цветных карандашей и тетрадку. Удивилась этой «незапланированной» покупке и спросила:

– Мама, это кому купили?

Мать как раз убирала мою постель. Медленно повернувшись, она смущенно ответила:

– Это мы тебе купили. Ты скоро поедешь в школу. Учиться будешь… читать, писать…

Я почувствовала скользящий холодок внутри, что-то в её интонации насторожило. И, как ни старалась, не могла представить себе, какой будет, эта школа.

После этого отец съездил в дом для детей-инвалидов посмотреть, что туда нужно везти. Они с мамой поначалу хотели доставить туда даже мою кровать. Но, оказалось, там есть подходящие кровати.

Решено было взять только две моих коляски – ходунки для прогулок и детскую коляску, в которой я сидела постоянно. Это была обычная прогулочная коляска, которую отец слегка переделывал по мере того, как я росла.

Домочадцы стали вести себя очень странно. Бабушка почти перестала ко мне подходить, а дед старался исчезнуть куда-то на целый день. Я остро чувствовала перемены, но не могла найти их причину. Став взрослой, поняла: они прекрасно знали, куда я попаду и каково будет там совершенно беспомощному ребёнку. Они чувствовали вину, ощущали неловкость и стыд, но решение уже было принято…

Когда родители собрались перевозить меня, за окном стоял хмурый октябрь. В памяти не осталось ясной картины, осталось что-то нечеткое, серое, размытое, будто полустёртая страница… Поздним вечером мы с отцом доехали на станцию Бочаты, неподалеку от которой находился детдом.

Помню, как он нёс меня на руках от станции, как прижалась к его плечу и притихла от страха. Мы подошли к темному деревянному бараку, отец постучал в дверь, оттуда заскрежетали замком и распахнули дверные створки.

Меня внесли в комнату и положили на неопрятную кровать в приёмной комнате, в которую сбежались все, кто работал в тот день. Этот специализированный детдом организовали совсем недавно, и каждый поступивший ребенок вызывал невероятное любопытство персонала. А тут молодые здоровые родители сдавали ребенка, несколько странного в своих движениях. Когда я лежала, странность была незаметна, только если повнимательнее приглядеться к положению рук и ног. А так на кровати лежала совершено обычная испуганная шестилетняя девочка.

Лежа на «приемной» кровати, я разглядывала грязные, давно не беленные стены, переводила глаза на незнакомых людей и спокойно ждала, когда отец переговорит со всеми, возьмет меня на руки и скажет: «Ну, дочка, а теперь поехали домой». И мы вернемся на станцию, сядем в поезд и вскоре будем дома.

Но всё обернулось иначе. Окружившие меня люди расступились, в приемную вошла мать, приехавшая заранее, чтобы обо всем договориться. На ней был казенный халат, застиранный так, что разноцветный рисунок ткани был еле виден. Она начала торопливо раздевать меня, глядя в сторону. Дождавшись, когда мать снимет с меня верхнюю одежду, отец подошел, наклонился, поцеловал меня и хотел уйти. Но ручонкой я невольно сбила с него шляпу, и он замешкался, поднимая ее с пола. А когда выходил, все заметили, как у него бегут слезы по щекам. Я этого, конечно, не помнила, да и не видела тогда его лица, это рассказала одна нянечка, когда я подросла.

Потом мать взяла меня на руки и понесла по длинному серому коридору. Зашла в палату, положила меня на свободную койку, попросила, чтобы к ней подвинули вторую койку, чтобы я не упала, и молча ушла. А потом выключили свет. В полутьме я стала разглядывать силуэты. Стояло много коек, на всех лежали дети-призраки. По палате металась здоровенная деваха со стриженной как у овцы головой – то есть голова у нее была острижена клочьями, местами торчали островки волос, местами виднелась кожа.

От совершенно незнакомой обстановки и страха я ничего не понимала и ничего не чувствовала. Мне даже показалось, что я умерла, и живыми остались только глаза, которые поневоле изучали совершенно непонятное место.

За окном наступила густая осенняя ночь, в палате стало тихо, и эта чужая тишина, совсем не такая как дома, помогла выйти из ступора. Всю ночь я всматривалась в темноту и ждала, что, тихо приоткрыв дверь, войдет мама, сядет на мою постель и утешит. Ведь мне так плохо!

Утром, едва няни стали проверять детей, чтоб перестелить тех, кто обмочился, я заревела белугой, отчетливо поняв, что меня бросили. Деваха с овечьей головой, что накануне металась по палате, начала как бешеный зверь носиться по проходу между коек. Она выглядела так дико и уродливо в серой казенной палате, что, наверное, ничего страшнее для меня придумать было нельзя.

Няни остановились возле моей койки и принялись утешать:

– Ну что ты плачешь? Посмотри, сколько у тебя здесь подружек. Вон Люда, такая же, как ты, лежит и не плачет.

Няни подняли Люду и под руки подвели к моей койке. Это была девчушка, которая тоже не могла ходить самостоятельно, и когда няни вели ее, я заметила, что она наступает лишь на пальчики. Еще по её лицу я поняла, что подходят к ней редко и еще реже ее поднимают. Люда улыбнулась, но от этого стало еще тоскливей, я отвернулась и снова заревела. Никогда так подолгу не плакала, и от долгого рева у меня пересохло во рту и обметало губы.

Через какое-то время в палату снова вошли няни и стали разносить завтрак. Подошла женщина с тарелкой каши, но я отвернулась. И женщина равнодушно отошла от меня, даже не предложив чаю, от которого я бы не отказалась.

У меня уже не было слез, они закончились, выплакала все, и я лишь тоненько подвывала, как полудохлый щенок. А тут еще стриженная под овцу деваха подскочила к моей койке и рявкнула:

– Чего орешь? Целый день орет и орет! Привезли ее на нашу голову!

Показалось, что в меня будто камень бросили, дома никто так зло не ругался. Мой вой тут же прекратился от страха, но тело продолжало беззвучно содрогаться. Уже не помню, до самого ли обеда я прострадала или все-таки забылась сном.

Помню только, что когда наконец пришла мать, едва завидев ее, я снова зарыдала в голос. Она взяла меня на колени и стала успокаивать, качая и приговаривая:

– Не плачь, посмотри, сколько здесь девочек, и никто из них не плачет. Мы с папой будем к тебе приезжать, будем брать тебя в гости на выходные…

– Я не хочу в гости, я хочу домой!!! – орала я, захлебываясь слезами.

Мать в те минуты мне показалась какой-то новой, чужой – то ли из-за казенного халата, что был на ней, то ли от того, что разговаривала со мной совсем по-новому. Она напоила меня водой, хотела покормить обедом, но я заупрямилась и не желала от нее отцепляться, и она никак не могла оторвать от себя мои скрюченные пальчики.

– Тома, мне же надо твою коляску доделать – обшить ее. А то, как ты будешь сидеть на необшитой коляске? Я её сейчас обошью, и тебе будет удобно на ней сидеть. А потом мне надо будет ехать домой, там Ольга одна, она тоже соскучилась и тоже плачет без меня.

Пока мать меня увещевала, я обратила внимание на то, что она меня называет не Нёмкой, по-домашнему, а Томой. Видимо, любимая Нёмка осталась дома, а сюда, в детдом, отдали ненужную Тому… То ли я к тому времени совсем ослабла от рыданий, то ли согласилась с доводами матери, то ли меня отрезвило обращение «Тома» вместо «Нёмки», но я ее отпустила.

Ты ещё не видел чуда?
Никогда не видел чуда?
Вот беда - не видел чуда!
Так сходи и посмотри.
Ты увидишь просто чудо,
Удивительное чудо:
Там, где магазин «Посуда»,
Возле дома номер три,
Сквозь асфальт у перекрёстка
Пробивается берёзка.
(Роман Сеф)

Тебе наверняка приходилось видеть , когда посреди асфальта появляется робкий росток травы, молодой побег деревца или зацветает цветок. Остановись на миг и подумай, какая сила заставляет слабое растеньице пробираться сквозь твердую почву и ломать камень.

А может, росток вовсе не пробивал асфальт, а удачно воспользовался уже имеющейся трещиной, чтобы вылезти наверх? А вдруг это ветер занес семя в асфальтовую щель, и оно, застряв там, нашло достаточно земли и влаги, чтобы прорасти? Или все же «маленький Геркулес» сам поднял каменную глыбу?

Чтобы разобраться в этом, отметим, что семена могли прорасти, попав на заасфальтированный участок дороги различными способами:

1. С помощью ветра. Так размножается одуванчик, тополь, клен, подорожник. На обочинах дорог всегда достаточно пыли - ее хватает, чтобы там поселился кустик какого-то небольшого растения.

2. Зацепившись за шерсть животных, перья птиц или одежду людей, вместе с грязью на шинах машин и т. д. (например, колючие соцветия лопуха).

3. Путешествуя в пищеварительных системах животных и птиц (калина, шиповник, дуб).

Семена могут «пробить » асфальт и снизу, если:

1. Растение размножается с помощью корневищ (пырей, молочай лозный, подорожник).

2. Семена попали под асфальтовое покрытие во время ремонта дороги, тем более, если они обладают способностью «консервироваться» и всходить через несколько лет после того, как их накрыл асфальт и в нем появились трещины.

Интересно! Из одного цветка василька синего вызревают до 1500 семян. В сухом состоянии они сохраняют всхожесть от трех до десяти лет. Такие же свойства имеют семена женьшеня, ятрышника, ландыша. Находясь в почве, они создают естественный банк семян и ждут благоприятных условий (дефектов в асфальте - почему нет) для прорастания.

Однако 10 лет - далеко не предел. В Маньчжурии известен случай прорастания семян лотоса, которые пролежали несколько сотен лет в глубоких илистых слоях почвы.

Тебе уже, наверное, не терпится узнать, какая магическая сила толкает крошечный росток на подвиги? Отвечаю - давление жидкости внутри клеток.

Попадая в теплый влажный грунт, насыщенный кислородом, семена активно поглощают воду и набухают. Всасывание воды происходит с огромной силой. К примеру, дурнишник поглощает воду с давлением 1000 атмосфер.

Затягивание воды из влажной среды (почвы) внутрь сухого семена или клеток ростка называется осмосом .

Вследствие увеличения количества воды, в клетках растения возникает гидростатическое давление, которое делает его упругим и стойким. Ботаники называют это давление тургор (в переводе с латинского - «наполнение»).

Именно тургор поддерживает листья и стебель растения, наделяя его твердостью и прочностью. Вот почему росток становится настолько смелым, что может даже проломить асфальт, а его корни легко пробиваются сквозь твердую землю и камни. Когда же уровень тургора снижается, растение увядает.

Благодаря огромному внутреннему давлению - тургору - обычные шампиньоны становятся настолько упругими, что могут разрушить не только асфальт, но и, к примеру, цементный пол складов. Гифы некоторых грибов легко разрушают тонкие мраморные и золотые пластинки.

Семена часто хитрят, используя различные способы, чтобы быстрее прорасти и крепче ухватиться за землю. Когда другие семена послушно ждут, пока дождь затянет их илом или кто-то невзначай втопчет их в почву, семена овсюга и ковыля, будто сверло, самостоятельно зарываются в землю и пускают корешки.

Росток кукурузы легко прорезает землю плотно свернутыми листочками. А корень тем временем устремляется вглубь. Бобовые прорастают, согнувшись пополам, будто хотят удвоить силу стебля. А росток клещевины даже образует петлю, чтобы поднять комок земли «над головой».

Проросшие семена ведут себя, как клинья: находят слабые места в почве, давят на них и раздвигают частицы земли. Чем толще становится стебель, тем шире трещина.

Любопытно, что человечество использовало клин еще в глубокой древности. Бронзовые клинья применяли древние египтяне, чтобы отколоть каменные глыбы для строительства пирамид.

Также известно использование деревянных клиньев. Один из таких забивали в камень и поливали водой, пока не разбухнет. Мокрое дерево давило с такой силой, что просто разрывало породу. Тебе это ничего не напоминает? Правильно, так же ломает камни и росток, который стремится вырваться из-под земли.

Вот мы и узнали, как хрупкий росток пробивает твердь. В конце лишь хочется добавить, что при подготовке материала ни одно асфальтовое покрытие не пострадало. =)

ЗАВИДУЮ СИЛЕ ЖИЗНИ И ЭНЕРГИИ ЭТИХ ЦВЕТОВ, ПРОРОСШИХ СКВОЗЬ АСФАЛЬТ.

Вы наверняка видели, как сквозь асфальт пробивается трава. Это удивительное явление можно наблюдать на каждом шагу: мягкая слабая травинка пробивает твёрдый асфальт. Может быть, асфальт трескается по каким-то другим физическим причинам, а растения прорастают сквозь готовую трещину? Может быть, семя прорастает в небольшом количестве почвы на поверхности асфальта, а затем уже разрушает асфальт корнями? А если всё-таки травинка пробивает асфальт, то какими силами?

Как слабая травинка пробивается сквозь асфальт?

Вначале семена активно поглощают воду, набухают и начинают прорастать. В клетках проростков возникает огромное гидростатическое давление, которое и позволяет им преодолевать толщу земли, а если необходимо, то и асфальт.

У растений есть специальные приспособления, которые помогают им пробивать землю. Проросток кукурузы, например, пробивает землю плотно свёрнутыми, наподобие шила, листочками. Растения с массивной верхушкой (проростки фасоли) преодолевают сопротивление почвы согнутым вдвое концом стебля. У клещевины стебель закручивается петлёй, чтобы приподнять лежащий сверху ком земли.

Набухающие семена гороха учёные-анатомы используют даже для разъединения костей черепа человека, которые соединены зубчатым швом, а для этого нужна очень большая сила.

Проростки семян показывают давление до семи атмосфер.

Пустынные шампиньоны пробивают твёрдую асфальтоподобную корку пустынных такыров. Обыкновенные шампиньоны пробивают бетонные и асфальтовые покрытия дорог и тротуаров, бетонированные полы гаражей и складов. В 1968 году большая семья шампиньонов пробила асфальт в самом центре Москвы, у Большого театра. Гифы некоторых грибов способны пробуравливать тонкие пластинки из мрамора, известняка, золота. Проникновение это чисто механическое, обусловленное только огромным внутриклеточным давлением развивающейся гифы. В период роста у грибов сильно возрастает тургорное давление, ткани плодового тела становятся исключительно упругими. Это давление достигает семи атмосфер и равно давлению в шинах десятитонного самосвала.