Сегодня, в связи с событиями на Украине, многие люди используют слова, значение которых успели подзабыть.
Хотите знать что такое на самом деле геноцид? Вернитесь на 20 лет назад...
Жаждете повоевать? Посмотрите на фото, остыньте...

В 1991—1994 годах русское население Чечни подвергалось убийствам, нападениям и угрозам со стороны чеченцев. Многие были вынуждены покинуть Чечню, будучи изгнанными из своих домов, бросив или продав квартиры чеченцам по низкой цене. Только в 1992 году, по данным МВД, в Грозном было убито 250 русских, 300 — пропало без вести. Морги были заполнены неопознанными трупами. Широкая антирусская пропаганда разжигалась соответствующей литературой, прямыми оскорблениями и призывами с правительственных трибун, осквернениями русских кладбищ.

В июле 1999 года министерство по делам национальностей России сообщило, что в Чечне с 1991 по 1999 годы было убито более 21 тыс. русских (не считая погибших в ходе военных действий), захвачено более 100 тыс. квартир и домов, принадлежащих представителям нечеченских этносов, более 46 тыс. человек были фактически превращены в рабов...

Из открытого письма группы жителей Наурского и Шелковского районов, ранее относившихся к Ставропольскому краю, а в 1957 году переданных в состав Чечено-Ингушетии, адресованного Черномырдину, Шумейко и Рыбкину:

“С приходом к власти Дудаева мы превратились в жителей резервации. За эти три года выгнаны все русские руководители хозяйств. Колхозы и совхозы разворованы. Уничтожаются лесополосы, разворованы телеграфные столбы. У нас не было официального обмена денег, нам не дали ваучеры. Преподавание в школе ведется только на чеченском языке, а сами школы и их оборудование расхищены. Мы уже два года не получаем заработную плату, старики — пенсии. Мы постоянно слышим предложения и угрозы убираться в Россию. Но мы в России. Мы сыны и дочери России.

Русских грабят, убивают, унижают, насилуют, а “правозащитники” почему-то этого не замечают. Только за последний год в двух населенных пунктах Наурского района — станицах Наурская и Калиновская:

забит до смерти А.А.Просвиров,

расстрелян за рабочим столом замдиректора Калиновского СПТУ (профтехучилища) В.Беляков,

зарезан и сожжен начальник нефтекачки А.Быков,

зарезана бабушка 72 лет А.Подкуйко,

зарезаны рабочие совхоза “Терский” Шипицын и Чаплыгин, похищен председатель колхоза Ерик Б.А.(за которого требовали выкуп 50 млн. рублей),

зарезаны отец и дочь Джалиловы,

забит (в полиции) до смерти старик Аляпкин, похищена и убита секретарь СПТУ Потихонина. И это далеко не все жертвы.

А сколько обворовано квартир, сколько людей избито, сколько подверглось пыткам — трудно сказать. Вламываясь в дом, избивают, требуют деньги, золото, которых у нас сроду не было. Привязывают к стулу после ограбления (если, конечно, не убили) стариков-астматиков и т.д. (семья прораба совхоза “Победа”), которые через день-два умирают.

Выгнаны, выжиты из родных домов 50% русского населения. Скупают их дома, имущество за бесценок или просто за перевоз оставшихся вещей. От имени 50 тысяч живущих в этих районах, от имени 50 тысяч человек, которых вынуждают бежать отсюда в глубь России, просим: “Верните нас в Ставропольский край”.”

Из свидетельств очевидцев:

“В Грозном не найдется ни одной непострадавшей семьи. Изнасилование русской считалось заурядной забавой. При ограблении бандиты прибегали к самым садистским методам. Стариков “уговаривали” отдать деньги, ценности с помощью раскаленного утюга, мужчин и женщин помоложе — электропаяльника. Нередко под пытками погибал человек вообще по ошибке — наводчик дал не тот адрес.

Ставропольские правоохранительные органы по заявлениям беженцев возбудили более 300 уголовных дел. Прокурор, курировавший их, писал, что от знакомства с материалами у него волосы встали дыбом.”

“Пожилая женщина принесла в общину фотографии. Расстреляна вся семья: дочь, зять, внучки — 14 и 16 лет. Все убиты выстрелами в лоб. Мертвых стащили на кухню, чтобы не мешали выносить вещи из комнат. Ничего не оставили — пустые стены. Женщина пошла в милицию — раз, другой, просила найти убийц. После третьей встречи с милицией к ней в квартиру вломились несколько чеченцев — избили, ранили ножом. Пугали. Теперь она прячется по знакомым — боится домой идти.”

Начало боев в Чечне продолжило массовый исход русских из Чечни. Только с декабря 1994 по май 1995 г. миграционными службами России было зарегистрировано более 370 тыс. беженцев из Чечни (ИТАР-ТАСС).

Уже нельзя было никак на это не реагировать...

Фронтовая авиация (29 ноября 1994 - 14 сентября 1996 года)
Израсходовано:
авиабомб - 35041 шт.,
в т.ч.:
разовых бомбовых кассет - 1635 шт.
управляемых авиационных средств поражения - 112
в т.ч.:
корректируемых авиабомб - 81 шт.
управляемых ракет - 31 шт.
неуправляемых авиационных ракет - 73491 шт.

Дальняя авиация
Израсходовано:
бомб - 2287 шт.
светящих авиабомб - 2479 шт.

Сегодня Федеральная служба безопасности сообщила, что в результате операции в Щатойском районе Чечни спецгруппа ФСБ захватила огромный видеоархив. Все свои действия боевики скрупулезно фиксировали на пленку. Готовя этот материал к эфиру мы постарались свести все сцены насилия, запечатленные

боевиками, к минимуму, тем не менее, мы не рекомендуем смотреть этот материал людям со слабыми нервами и детям.

Это лишь незначительная часть видеокассет, захваченных спецназом ФСБ в одном из селений Шатойского района Чечни. Всего 400 кассет: 150 из архива неизвестной чеченской телестудии и 250 из личного архива Аслана Масхадова. 1200 часов видеохроники: пытки и расстрелы российских солдат, допросы с пристрастием, нападения на колонны федеральных си.л. Это взгляд изнутри, глазами боевики.

Мы намеренно отказались от любых комментариев к тому, что вы сейчас увидите. Комментировать это невозможно. Пленки сами говорят за себя. Словами мы дополним то, что с определенного момента смотреть нельзя, ни по этическим, ни по моральным соображениям: увидев отрывки, вы поймете почему.

Кадры трехлетней давности: этот расстрел обошел телеэкраны всего мира. Исполнение приговора шариатского суда. После следствия шариатской безопасности. Публичный расстрел. Это только то, что попало на экраны.

А теперь вернемся назад: Этот человек обвиняемый. Следователь задает ему ряд вопросов. В чем его обвиняют - неизвестно, мы показываем саму систему. Систему дознания, которую привезли с собой иностранные наемники.

Кадры: допрос с особым пристрастием.

Все фиксируется на камеру. Подробно. Следствие длилось недолго. Та же кассета. По датам на экране видно: от следствия до приговора ровно 10 дней. Приговор - публичный расстрел.

Кадры: расстрел. Осень 1999 года. Невозможно сказать, где конкретно происходит действие. По некоторым признакам - это у села Тухчар в Дагестане. Под ногами у боевиков 6 солдат федеральных сил. Через несколько минут всех убьют: орудие убийства в руках этого бородача в камуфляже. Только один пытается убежать. Догоняют и расстреливают.

Кадры: сопротивляется, убегает, догоняют, слышны выстрелы.

Для нас эти кадры - средневековая дикость. Но для тех, кто убивает российских солдат, - это рутина, повседневность. За 2 чеченские компании для них это стало нормой права. Российское следствие и суд будут не настолько жестоки. Максимум, что грозит палачам - пожизненное заключение. Суд может приговорить садиста, убийцу и военного преступника к смертной казни. Но в Российской Федерации действует мораторий на ее исполнение, это было одним из главных условий принятия России в Совет Европы.

Точного количества военнопленных, захваченных боевиками во время обеих Чеченских кампаний, пожалуй, сейчас не назовет никто – по данным объединенной группировки федеральных сил, пленных, пропавших без вести и дезертиров за эти две войны было до 2 тысяч человек. Правозащитные организации приводят другие цифры, в сторону увеличения.

Почему попадали в плен

Привычное восприятие пленных в ситуации войны как лишенных возможности сопротивляться (раненых, окруженных превосходящими силами противника), применительно к Чеченским кампаниям ложно. В большинстве случаев в плен наши военнослужащие попадали по неосмотрительности и неопытности: пошли «в самоход», за водкой или наркотой, либо потеряли бдительность по другой причине.

В Первую Чеченскую зачастую воевали пацаны, не имеющие ни малейшего представления о том, где они оказались, не знающие менталитета бандитов и их пособников. Они были не готовы к разносторонней опасности, подстерегающей их на каждом углу. Не говоря уже об отсутствии боевого опыта – как в горной местности, так и в городских условиях. Много раз в Чечне бойцы попадали в плен как раз из-за неготовности к боестолкновению в конкретной ситуации.

Зачем нужны были пленные

В практическом отношении их использовали для двух целей: выкуп или обмен. Для выкупа нередко пленяли целенаправленно – подлавливали или заманивали зазевавшихся солдат – на блокпостах, в расположениях войск… Информацию о том, кто и сколько за кого может заплатить, узнавали быстро – чеченские диаспоры есть в любом крупном российском городе. Как правило, за голову требовали порядка 2 миллионов неденоминированных рублей (данные 1995 года).

Пленных перепродавали в другие бандформирования или чеченцам, у кого родственники находились под следствием или в заключении. Это был очень распространенный и высокодоходный бизнес – родственники пленников продавали свои квартиры и машины, вообще все, что имелось ценного, чтобы вызволить сыновей. Были случаи, когда пленяли и самих матерей, приехавших в Чечню спасать захваченных детей.

Коммерческая составляющая практически всегда выходила на первый план – если боевики знали, что с родных пленного можно хорошо получить за его вызволение, они этим пользовались. Пленных могли обменять на трупы погибших боевиков, в особенности, если это были полевые командиры.

Говорят, в Первую Чеченскую случалось, что боевикам командованием российских вооруженных сил ставился ультиматум: не отпустите пленных, сотрем в пыль селение. И эта угроза действовала – захваченных военнослужащих освобождали.

Призывы сдаться в плен

История Чеченской войны – это жуткое смешение разного рода составляющих и роковых обстоятельств. И одним из главных было предательство – прежде всего, самих военнослужащих, часто бездумно отправляемых на бойню. В Чечне действовали представители многих организаций, каждая из которых преследовала собственные интересы. Пленные российские военнослужащие не раз становились в этой игре разменной монетой.

При новогоднем штурме Грозного (1994 – 1995 годы) уполномоченный по правам человека в РФ Сергей Ковалев уговаривал бойцов сдаться в плен. Генерал Г. Трошев и замкомбата 131-й мотострелковой бригады Александр Петренко потом в своих воспоминаниях отметили, какие «гарантированные» «блага» достались плененным в этом бою – пленных жестоко истязали и убивали.

Истязания и мучения

В большинстве случаев, по воспоминаниям выживших пленников, с ними обращались хуже, чем самый нерадивый крестьянин со своею скотиной – кормили ужасно, постоянно издевались и избивали. Расстрелы пленных в таких горных лагерях смерти были обычным явлением. Многие умирали от голода и мучений. В интернете размещено большое количество видеороликов о том, что творили боевики над пленными военнослужащими. Даже человек с крепкой психикой не сможет все это смотреть без содрогания.

Особая жестокость по отношению к пленным стала проявляться с марта 1996, когда начальником лагеря ДГБ стал племянник Дудаева Ахмед. Поскольку лагерь много раз менял места дислокации, пленным и заложникам приходилось спать на снегу, рыть себе землянки, питаться одной черемшой. Охранники - подростки от четырнадцати до восемнадцати лет, били за любую “провинность” и просто без причины.

Подполковник Н.П.Максименко свидетельствует: “Теперь все пленные каждый день работали, лопатами и топорами углубляя вырытые кем-то до них пещеры в горах. Уставали страшно, а кормили их один раз в день кукурузой и мучным отваром. Охранники постоянно издевательски напоминали: “Вы не на курорте”” (“Труд-7”, 12.07.1996).

Бывший пленный Сидоров свидетельствует: “Наутро подняли нас, утреннюю зарядку сделали: ну начинают нас бить - это у них “утренняя зарядка” называется. Бьют и говорят: “Вот, кости все отлежали. Плохо работать будете. Надо вас размять”. (…) Как новенький появится, так боевики приходят. Сначала один. Постоит, посмотрит, а потом бить начинает. Этот уйдет - другой появляется. Поначалу били не очень, а потом… уже на людей не были похожи. Один раз они нас очень сильно избили. Очень уж злые были. Потом мы узнали, что Дудаева убили. <…> Был там также офицер, капитан. Вернее, его привезли откуда-то в белом маскхалате. Жутко вспомнить, что с ним сделали. Его, наверно, уже нет в живых, потому что они его много избивали. Но если жестоко избивали, значит, он им ничего не сказал. Они заставили нас выкопать яму, а потом его туда бросили и начали кидать в него камни. Один из чеченцев взял палку и начал его в этой яме толочь, как картошку. Другие тоже последовали его примеру. До такого состояния его избили, что он в этой яме валялся без сознания. Мы не хотели смотреть, отворачивались, а они снова нас разворачивали: “Смотрите!” Мол, если попытаетесь бежать, вас такое же ожидает. Потом этого офицера куда-то увели. Больше его не было. Видать, уже все: закопали его где-нибудь” (НВО, НГ 27.06.1996).

За период существования изолятора (до сентября 1996) погибли до трети пленных и заложников, среди них не менее 55 гражданских лиц.

По свидетельству освобожденного заложника Кирилла Перченко за месяцы, проведенные им в чеченском плену, он видел целый ряд казней и издевательств:

Жучков Андрей Александрович, подполковник СВР в отставке. В плену боевики насмерть забили его палками.

Дмитрий Бобрышев, сотрудник МЧС. Похищен в Назрани. Погиб, когда попытался дать отпор одному из охранников. Его казнили публично - на глазах других заложников ему заживо отрезали голову двуручной пилой.

Еще одному русскому жителю Грозного, фамилии которого Перченко не знает, боевики отрезали голову ножом, а одной из пленных женщин нанесли 40 ударов тяжелыми буковыми палками только за то, что она повесила сушить выстиранные носки боевиков возле печки и они пропахли дымом. Еще у двух человек отрубили пальцы.

В октябре 1999 в Грозном чеченскими боевиками была захвачена группа спецназначения ГРУ. Бандиты пытались пытками и избиениями заставить руководителя этой группы полковника ГРУ Иванова дать ложные показания перед видео-камерой о том, что он совершал взрывы в Москве и других городах. За отказ полковника зверски убили. Только одного из младших офицеров под пытками и издевательствами вынудили сказать несколько слов.

В апреле 1999 полевым командиром Темирбулатовым были казнены трое российских военнослужащих. Двоим из них было перерезано горло, третьего Темирбулатов лично застрелил выстрелом в голову. Казнь была снята на видео-кассету, показанную по каналам российского телевидения в марте 2000 после ареста Темирбулатова.

Освобожденному в ночь на 3 февраля 2000 в Урус-Мартане Николаю Заварзину, десантнику бандиты отстрелили все пальцы на правой руке.

Пытки и казни военнопленных стали повсеместной распространенной практикой, которая не преследовалась режимом Дудаева-Масхадова, но была результатом пропаганды этого режима, рассматривающей российских военнослужащих в качестве объекта самой изуверской мести.

Уголовный Кодекс и публичные казни

УК ЧРИ был принят в августе 1996 и представляет собой документ, находящийся в вопиющем противоречии с основными правами человека. В октябре 1996 по распоряжению З.Яндарбиева создана специальная гвардия для контроля за внедрением чеченского УК. Он заявлял, что бойцы этой гвардии заставят любого признавать вердикты шариатских судов, какими бы жесткими эти решения ни были.

Выдержки из Уголовного кодекса ЧРИ:

НАКАЗАНИЕ ЗА ПОКУШЕНИЕ НА СОВЕРШЕНИЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Если мерой наказания за преступление является смертная казнь или отсечение руки, то виновный в покушении на совершение подобного преступления наказывается тюремным заключением на срок, не превышающий семи лет. (…)

СМЕРТНАЯ КАЗНЬ

1. Смертная казнь осуществляется либо через отсечение головы, либо путем побивания камнями, либо таким же путем, каким преступник лишил жизни свою жертву. (…)

ВОЗДАЯНИЕ РАВНЫМ

1. Воздаянием равным является наказание преступника, умышленно совершившего то или иное деяние, путем совершения такого же действия в отношении его самого.

2. Право на воздаяние равным имеет, прежде всего, жертва преступления, а затем оно переходит к ее близким родственникам. (…)

МНОГОКРАТНОСТЬ ВОЗДАЯНИЯ РАВНЫМ

2. Воздаяние равным в случае нанесения ранения осуществляется в соответствии с количеством ранений, нанесенных разным органам потерпевшего, и в соответствии с принципом поглощения меньшего большим за исключением тех случаев, когда нанесение повреждений и ранений потерпевшему осуществлялось преступником с целью наказания. В подобных случаях преступник наказывается двукратной ампутацией, когда ампутируется сначала меньшая часть, а затем большая.

3. Если преступник отрезал одни и те же части тела у нескольких потерпевших сразу и если мерой наказания за подобное преступление служит воздаяние равным, то он подлежит этому наказанию, если хоть один из потерпевших потребует этого, что не лишает остальных потерпевших права требовать полного или частичного возмещения в зависимости от реально сложившейся ситуации. (…)

ВОЗМЕЩЕНИЕ ЗА УБИЙСТВО, УВЕЧЬЕ ИЛИ РАНЕНИЕ (ДИЙ" А)

1. Полный размер возмещения «дий» а" составляет сто коров или такую же сумму денег, которая эквивалентна их стоимости, периодически определяемой Верховным судьей после консультаций с компетентными органами. (…)

МЕРЫ В ОТНОШЕНИИ НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНИХ

б) Бичевание в воспитательных целях для подростков, достигших возраста десяти лет (количество ударов при этом не должно превышать двадцати). (…)

УПОТРЕБЛЕНИЕ СПИРТНОГО И ПРИЧИНЕНИЕ БЕСПОКОЙСТВА

1. Любое лицо, употребляющее спиртные напитки, хранящее их у себя или занимающееся их производством, подвергается наказанию в виде бичевания с нанесением сорока ударов в том случае, если оно исповедует ислам. (…)

ВЕРООТСТУПНИЧЕСТВО

2. Лицу, виновному в совершении преступления, квалифицируемого как вероотступничество, предлагается раскаяться, и суд устанавливает для этого определенный срок. Если же виновный, не являющийся новообращенным в ислам, стоит на своем, то он подвергается наказанию в виде смертной казни. (…)

НАКАЗАНИЕ ЗА ПРЕЛЮБОДЕЯНИЕ

1. Виновный в совершении прелюбодеяния подвергается наказанию в виде:

а) смертной казни через побивание камнями, если до этого был целомудренным;

б) бичевания с нанесением ста ударов, если до этого он целомудренным не был.

МУЖЕЛОЖСТВО

а) Виновный в совершении преступления, квалифицируемого как мужеложство, подвергается наказанию в виде бичевания с нанесением ему ста ударов. Допускается также определение ему меры наказания в виде тюремного заключения на срок не свыше пяти лет. (…)

НЕПРИЛИЧНЫЕ ПОСТУПКИ, ОСКОРБЛЯЮЩИЕ ОБЩЕСТВЕННУЮ НРАВСТВЕННОСТЬ

1. Любое лицо, совершающее в общественном месте неприличный поступок, неприлично ведущее себя, оскорбляющее общественную нравственность или даже одетое неприличным образом или оскорбляющее своей одеждой общественную нравственность, в результате чего окружающие испытывают стеснение и неудобства, подвергается наказанию в виде бичевания с нанесением не более сорока ударов, или штрафу, или же обоим вышеупомянутым наказаниям одновременно. (…)

Военные действия в Чечне 1994-1996 гг. (как и во вторую кампанию 1999-2000 гг.) носили исключительно жестокий характер. Имеется огромный материал о том, как действовали федеральные войска с самых первых дней войны. Он собран преимущественно российскими правозащитными организациями “Гласность” и “Ме-

мориал”11. Имеются достоверные свидетельства о том, что основные жертвы воюющие и мирные граждане понесли в начальный период войны. Хорошо известны многочисленные случаи, когда в условиях жестоких боев в Грозном и в других местах убитых и даже раненых не вывозили. Тема брошеных трупов - стала одной из главных в военных историях. Она обросла чудовищными слухами, в которые люди верили и рассказывали друг другу уже после войны.
“Много всякого я насмотрелся. Цена человека на войне - ничтожна. Во время войны трупы лежали на улицах штабелями, и российские не разрешали нам хоронить их. В начале войны российских погибших не считали, верней учета погибших не было вообще. Потом стали считать, но не на личности, а на количество. Скажем, в батальоне из 100 человек погибло половина, так комбат доложит 50 трупов и предъявит. Иначе разжалуют, а то и посадят. Если не хватает трупов - ищут недостающих везде, даже под землей. Лишь бы посвежей. А то и наших подберут. Изуродуют голову, чтобы не опознали и сдают по акту как труп российского солдата. Вот откуда путаница получается, и люди в России хоронят, сами не зная кого” (Висит М.).
Другой популярной версией стала история о том, как российские солдаты убивали друг друга, в том числе и за денежные вознаграждения. Среди чеченцев некоторые даже считали, что именно в этом взаимоуничтожении было убито больше, чем от чеченского оружия.
«Я скажу вам, а вы не поверите, что русские русских побили больше, нежели чеченцы. Я и сам не верил, пока своими глазами не увидел. Посулят
контрактникам большой куш, если возьмут дорогу или поселок. Те и рады стараться сдуру. Боевики отступят с поселка или, скажем, с автобазы, туда понабьются контрактники в ожидании куша. А тут налетает авиация или вертолеты, и от контрактников одна лишь пыль остается. Опять же выгода - кому-то платить не надо, а деньги все равно списали. Поди, спроси у мертвых, дали им деньги или нет.
А то, бывало, просто сборы или учения объявят или другая оказия. Налетят вертолеты - и нет никого. Так в пионерских лагерях под селом Чишки было. Я уж не говорю, как били российских солдат на блокпостах сами же русские с вертолетов. Это вроде бы мелочи. Поначалу вовсе убитым солдатам счет не велся. Сколько надо, столько и спишут. Меньше цинковок в Россию пойдет, тем лучше. Народ меньше будут будоражить, да и расходов, хлопот меньше на транспортировку. Потому, должно быть, трупы российских солдат сбрасывали на горящие нефтевышки, в труднодоступные горные ущелья или пропасти. Это уже потом бухгалтерию завели. Считать стали убитых. Сколько из части погибло, столько и трупов предъяви. Если, конечно, бомбой или снарядом не накрыло. Так ходили и собирали трупы. А то и у чеченцев, бывало, выменивали. А то и вымогали. Возьмут, бывало, заложников из чеченцев и требуют, чтобы к утру было столько-то трупов, а иначе заложникам каюк. Вот ведь какая грязная катавасия.
Конечно же, находились среди сотен подонков и приличные. Не все летчики соглашались бросать бомбы на головы мирных жителей. Бывало, прилетят к селу и сбросят бомбы на пустырь или в реку. Мне рассказывал сосед, как на одной неразорвавшейся бомбе, выброшенной далеко за селом в овраг, было написано: “Чем мог, тем помог“.
А то еще вот как бывало: стоят, скажем, на противоположных горах две части российской армии, следует команда: “Огонь!”. И принимаются дубасить друг друга до последнего солдата. Я думаю, может быть, и ссорились они между собой потому, как контрактники те народ бедовый, им никого не жалко. Контрактники-то вербовались зачастую из заключенных. Я много повидал солдат. И мне кажется, что среди них было много ненормальных. Говорили, что обкуренные, но я-то многих насмотрелся, я различаю - то были в натуре психические. Обкуренные - это так себе, слякоть» (Муса П.).
Действия федеральных военнослужащих в отношении гражданского населения дали достаточно оснований для ужасающих историй о жестоком обращении с чеченскими мужчинами, которых почти всех подозревали в участии в вооруженных действиях. В это число попадали даже те старики, кто почти полвека назад участвовали в войне против гитлеровской Германии и имели статус ветерана Отечественной войны со многими социальными льготами. Степень потрясения людей старшего поколения трудно себе представить, а тем более объяснить. Перед ними предстали в роли убийц их дети, будущее которых они защищали в боях с гитлеровской Германией.
«Я вот тут коровенку держал. Четырех внуков тем поднял. А государственное молоко - на что оно годится? Благо, на окраине живем. Тут до войны целое стадо собиралось. Пастуха даже нанимали. А был здоро
вее, я и сам ходил в пастухах. А как война началась, я корову в землянку перевел. Сам оборудовал из разграбленного склада. А накат забросал старыми ящиками. Вот мы с младшим моим все первые месяцы поили и кормили ее, а она - животное умное, как началась война, ни разу не мычала, точно онемела. Только смотрит умными глазами, вроде бы печальными.
Но однажды нас с сыном подловили пьяные солдаты. Сына прикладом по голове, потащили в дом. Я говорю, что я сам фронтовик, орденскую книжку показал. Так лейтенант меня так двинул по зубам, что я последние выплюнул. Вы, говорит, нам в спину стреляете. Знаем мы вас, сволочей. И опять стали избивать. Мне-то оно ничего, я уже всякое повидал. Сына жалко, ему только еще 17 исполнилось. Избили нас, потом к стенке. Сейчас, говорят, стрелять будем. Так они мне здоровую почку отбили, что я стоять не мог. Сын меня поддерживал. И, знаешь, хоть и малец, но ни разу не застонал. А тут во двор какой-то капитан зашел. Увидел нас и спрашивает солдат: “Вы что тут делаете?”.
А солдаты отвечают: “Вот врагов в расход пускаем”.
“Каких таких врагов? Это старец с мальцом враги что ли?”.
А сержант тут подбегает к сыну, я и толком-то ничего не понял. Сунул руку в карман куртки, а там стреляные гильзы. Веришь, нет, я тут совсем онемел. Две войны прошел - ничего не боялся. А тут как увидел гильзы, так вроде ступор на меня напал. Я еще прежде заметил, что сержант, поднимая избитого сына с земли, сунул ему руку в карман куртки. Тогда у меня мелькнуло в голове, может курево ищет или деньги. А он, оказывается, подлец, сунул ему гильзы в карман. Хорошо, что капитан бывалый оказался. Он гильзы-то не стал смотреть. А подошел и посмотрел руки сына.
“Нет, - говорит, - эти руки не стреляли. Пойду доложу комбату. А этих не трогать до моего возвращения”.
Не знаю, сколько стояли. Должно быть, долго. Потому как я опять упал. Но тут меня пожалел какой-то молоденький солдат. Равилем, помнится, звали. Сторожил он нас. Тут сын понемножку пришел в себя. И говорит этому Равилю: “Слушай, я корову в последний раз покормлю, отпущу. Вернусь. Все равно отца не брошу”.
Тот солдатик говорит: “Я комвзвода спрошу”.
Пришел тот сержант, что выбил мне зубы, с ним двое пьяных. “Идите, - говорит, - кормите. И возвращайтесь только через полчаса”.
Я не сразу понял, почему нам полчаса дают. А когда вернулись в дом - понял. Солдаты все унесли из дома. Все. Даже магнитофон сына, который он прятал в кладовке под ветошью. Все теплые вещи унесли. А что с собой не могли унести, загадили. Ну, да шут с этим барахлом. Сын только с тех пор сильно изменился. Не то, чтобы озлобился, но стал какой-то печальный. Все молчит, думает о своем» (Вадуд).
Не менее трагическая коллизия предстала из рассказов о том, что в число врагов были зачислены и те чеченцы, которые служили в местной милиции и считали себя вполне лояльными российскими гражданами. Более того, некоторые из них приветствовали введение войск в надежде, что в республике будет восстановлен порядок. По свидетельствам многих, разгул насилия и социальная разруха коснулись не только русских, но и не меньше самих чеченцев.

«Я теперь совершенно убежден, что война не имеет смысла. Она темна, безумна. У меня по соседству жил молодой подполковник милиции. Когда пришли войска, начался подворный обход в поисках оружия. Сам я был в отъезде, но жена видела, как сосед отдал военным документы, табельное оружие и обращался при этом к проверяющим словами: товарищи, коллеги: “Пу, ребятки, теперь мы скоро наведем порядок!”.
Старший же из проверявших взял оружие, а потом как гаркнет во все горло: “А ну-ка к стенке, черномазый!”. И тут же выпустил в него всю обойму. Оказалось, это были контрактники, набранные в тюрьмах.
Людей хватали на улицах, в подвалах. Были среди них и ответственные работники, некоторые имели справки и поручительство как от высоких инстанций в России, а то и коменданта Грозного. Таких как бы для видимости пропускали через блокпост. И когда люди расслаблялись, верили, что пришла законная российская власть, их сгоняли в кучу и расстреливали всех вместе, и молодых, и пожилых, и женщин, сбрасывали в ямы и наскоро забрасывали землей. Я свои трупы возил из этих ям. Пу, да ладно, хватит об этом. Печего мне вам больше рассказывать» (Саид М.).
Позднейшие расследования правозащитных организаций не установили подобных случаев массовых захоронений “мужчин, пожилых и женщин”. Вполне возможно, что это уже были дополненные травмированным воображением истории. Однако у нас нет оснований не верить нижеприводимому рассказу Мудара, 60-летнему юристу из Грозного, ингушу по этнической принадлежности. Хотя описываемое им с трудом воспринимается как возможная реальность.
«В конце января 1995 г., когда уже весь город был в огне, когда война стала явственной и горькой правдой, я решил прорываться в Ингушетию вместе с сыном-студентом. Пабили мы в свою “Волгу” накопленное за всю жизнь, обложились подушками - все хоть какая-то защита от пуль и осколков, и поехали. К тому времени уже поставили блокпосты. И к вечеру солдаты начинали расстреливать все, что движется. Били буквально из всех видов оружия. Просто так, ради потехи. Я и на судном дне подтвержу, что вся российская армия была вдребезги пьяная вместе с командирами.
Пас, как и других, остановили на блокпосту в Заводском районе, якобы для проверки документов. Подходим ближе. Кругом разрывы снарядов, завывание мин, трескотня автоматов. Конвойный наш был пьян, и, пока мы дошли, он дважды сваливался в снег, и мы с сыном помогали ему подняться. Подошли к посту, а там перед прилегающими домами трупов видимо-невидимо навалено. Расстреливали, не щадя детей, женщин, и свозили сюда трупы со всего района. Остановленные впереди нас машины стояли с невыключенными моторами, а хозяева их были расстреляны тут же, умирали или взывали о помощи. Сначала я думал, что все это мне чудится, но в ближней куче трупов узнал знакомого, который обогнал меня на перекрестке.
Пас завели в помещение. Там сидел человек, которого наш конвойный называл капитаном, и тот тоже был пьян. Однако же разговаривал заплетающимся языком. Хотя и внятно.
“Куда ты их припер? Идиот!” - обратился капитан к нашему конвойному - на кой они тут?! Ты что, не знаешь, дурья башка, что велено всех в расход?!”.

“Зачистка” (Фото Варникиса)

Конвойный, оказавшийся в это время сбоку от нас, и в самом деле как-то по-идиотски подмигнул капитану и сказал: “Опять же на них дубленки. А шапка, вишь, какая богатая. Сами же велели”.
“Раздевайся!” - обратился он к нам.
Мы подчинились. Затем нас отвели в помещение, бывшее не то столовой, не то баней, так как стояли здесь и ванные, и столы. И мы с ужасом увидели, что в некоторых горками лежат трупы, раздетые, как и мы. Наш конвойный поставил нас к стенке. Мне все еше казалось, что я вижу дурной сон. Должно быть, этому способствовало и то, что в помещении был не то пар, не то дым. И не успел я очнуться, как почувствовал, что и руку, и плечо мне точно осы укусили. Тогда только я понял, что нас действительно расстреливают. Я вспомнил вдруг, что помещение раньше было прачечной, что дальше к нему примыкает склад горпи- щеторга. Я там работал юристом и знал, что под новый год туда завезли много колбасы и водки. Сын в то время потерял сознание. Я наклонился к нему. Что-то щелкнуло напротив по стене и отскочило. Наконец, я понял, что пьяный солдат не может попасть в меня.
Он подошел совсем близко и, все так же нелепо улыбаясь, сказал вдруг: “Хочешь выпить перед смертью? Ты не мулла?”.
Я, кажется, ответил, что нет, и в свою очередь предложил ему выйти к складу горпищеторга, где было огромное количество водки. Я, было, предложил ему проводить. Но он сообразил, что меня могут сразу пристрелить, и пошел один, осведомившись перед этим: “А вы не убежите?”.
Перед выходом, до сих пор не могу понять как, я сумел поставить на предохранитель его автомат. Должно быть, привычка сработала (когда я служил в армии, наш сержант при беге с барьерами забыл выключить ав
томат и убился). Должно быть, у меня в подсознании это засело на всю жизнь. Впрочем, бежать все равно было некуда. Я чувствовал, что горячая кровь заливает мне руку, течет по ноге. Но надо было спасаться. Сын к тому времени уже очнулся и смотрел на меня полоумными глазами. Я схватил его за руку, и мы выскочили на улицу. Уже у самого поворота за угол нам встретился солдат, несущий бутылки с водкой в охапку, точно дрова. Наверное, он не сразу нас признал, и только когда мы добежали до парка, услышали, как он истошно орал, не понимая, почему автомат не стреляет.
Нас спасли темнота и мороз. В тот вечер был 20-градусный холод. Не знаю, как добежали до улицы Кирова. Я уже истекал кровью, когда мы заскочили в квартиру пожилой русской женщины. Тут я потерял сознание. Не знаю, сколько был без сознания, но когда очнулся, было утро. Уютно гудела голландская печь хозяйки. Сын лежал у моих ног. Руки и плечо у меня были перевязаны. Марья Владимировна, так звали нашу хозяйку, дородная пожилая женщина, понимающе улыбнулась. Но как она выходила меня в городе, в котором днем и ночью расстреливают чеченцев, да и всех местных жителей, это уже другой рассказ.
Со слов моей спасительницы, я понял, что русских-грозненцев тоже не щадили. И расстреливали, как только попадутся под руку. Я готов поклясться на Коране и готов доказать любому международному суду, что в январе месяце 1995 г. в Заводском районе города Грозного были расстреляны сотни мирных жителей. Их трупы складывали недалеко от трассы, проходящей мимо парка. В объявлении по местному ТВ я узнал о своем знакомом сапожнике, который ехал впереди меня в тот злополучный день и труп которого я видел в одной из куч у трассы. Его искали родственники и объявляли по телевизору как о без вести пропавшем. Тело его до сих пор не нашли» (Мудар).
Одной из самых распространенных форм насилия во внутренних конфликтах является изнасилование женщин. Оно имеет особо над- ругательский смысл не только над человеком, но и над вражеской стороной в целом, т.е. представителями другого народа, если речь идет об этническом конфликте. В бывшей Югославии изнасилование женщин обрело почти ритуальный смысл, когда сербы или хорваты специально содержали “вражеских” женщин, подвергая их изнасилованиям и сразу же отпускали, когда у них наступал большой срок беременности, не позволявший делать аборт. Это был иезуитский, абсолютно параноидальный “опыт” размножения сербов или хорватов в чревах женщин своих врагов.
В Чечне не было зафиксировано массовых изнасилований женщин в первую войну. Этого не позволяли прежде всего условия, когда федеральные войска не контролировали целиком значительные территории и когда фактически не было контактов с населением. Во вторую войну ситуация изменилась. Военные сразу заняли большую территорию северной Чечни почти без боев и вели себя там как “освободители от бандитов”. Контакты с местным населением были гораздо более активными. Примерно такая же сложилась ситуация и в других районах, кроме дальних горных сел. Низкая дисци
плина, пьянство, изоляция от домашней среды и семей, общая ожесточенность и стрессы способствовали появлению случаев изнасилования местных чеченских женщин.
Но и здесь сохранялся барьер страха за возможную месть со стороны родственников жертвы. Хеда Абдуллаева сказала мне, что боится сейчас быть в Чечне, потому что нет братьев, чтобы защитили в случае надругательства. На самом деле она имеет в виду возможный сдерживающий фактор для насильников. Однако и это обстоятельство не является преградой, когда солдаты могут организовать групповое изнасилование в полуанонимной обстановке, т.е. вырывая женщин не из домашней среды, а разыскивая их среди путников, беженцев и других “оторвавшихся”, потерявших надежду на защиту от родственников или окружающих. Мне удалось узнать одну из историй, которая произошла уже в период нового цикла насилия. Есть основания полагать, что случай с Румисой и записанный Хедой Са- ратовой 31 июля того же года, был не единичным.
«Я Румиса З. 1966 года рождения. Живу в Урус-Мартановском районе. 17.07.2000 г., я решила поехать в Грозный посмотреть на свой дом, или, точнее, на то, что от него осталось. Доехала до Грозного в 14.00, пришла на улицу Гудурмесскую, увидела остатки своего разрушенного дома, постояв возле него, решила вернуться домой. Это было где-то в 16.30. Возвращалась я домой на маршрутном микроавтобусе, в котором были и другие попутные пассажиры. Перед российским блокпостом, который находится в поселке Черноречье, на самом выезде из города Грозного, была длинная очередь. Пашей машине пришлось долго ждать.
Мы задержались допоздна. Очень долго проверяли каждую машину и каждого человека, и женщин и мужчин. Меня беспокоило то, что у меня в паспорте не вклеена вторая фотография. Когда я ехала в город, у меня практически паспорт не проверили. Мы сидели в машине и наблюдали за тем, что происходит впереди. Солдаты стали беспричинно задерживать людей. Я видела, как нескольких мужчин завели в вагон. О судьбе задержанных ничего не могу сказать, это были незнакомые мне люди. Вероятно, какой-то шофер не дал солдатам денег, они, естественно, разозлились и стали беспричинно хватать людей. Обычно они не придирались к документам женщин, но когда все-таки начали проверять всех подряд, я испугалась. Так оно и случилось. Меня стали задерживать из-за отсутствия в паспорте второй фотографии. Мне сказали, что меня забирают для выяснения, а потом отпустят. После того как задержали, меня повели в вагон, сказали, что некоторое время побудешь здесь. В вагоне было две или три маленькие комнаты. Меня заперли еще с тремя женщинами, которые уже находились там (две чеченки и одна русская или украинка, точно не могу сказать). Эти женщины были все в синяках, у них был страшно замученный вид. Я была в ужасе, дрожала и ничего не могла говорить.
Два дня нас держали в этом вагончике. Солдаты заходили и выводили нас по одной и заводили в другую комнату. Естественно, каждая из нас слышала крики той, кого вывели в другую комнату. Пикто не приходил нам на помощь, и наши мольбы о пощаде не трогали насильников. Мы сидели и ждали своей очереди, и, конечно, она доходила. За сопротивление
очень жестоко били кулаками, ногами. Дубинками и ничем другим, правда, не били. Солдат всего было восемь человек, они были все время пьяны.
Дня два мы были в этом аду. Я не могу говорить все детали того, что они с нами делали. Каждую из нас за эти двое суток выводили более двадцати раз. Мы часто теряли сознание. Каждый раз, когда я приходила в сознание, я жалела о том, что еще не умерла.
На третье утро неожиданно открылась дверь, и появились мужчины чеченской национальности. Они нам сказали на чеченском языке: “Быстро уходите отсюда подальше!”. Они были в военной камуфляжной форме. Мы решили, что это были чеченские милиционеры. Мы поняли, что это спасение, и, не оглядываясь, бежали по трассе, ведущей в сторону Урус-Мартана. Чеченские милиционеры остались на посту. Куда делись российские солдаты, что с ними стало, мы не знаем. Но никакой стрельбы или шума на посту мы не слышали. Через какое-то время нас догнала проезжающая машина, микроавтобус. Он остановился, и я поехала в Урус- Мартан. Три женщины, которые были со мной, остались на дороге. Им нужно было ждать машину, чтобы попасть в Наурский район. Я, конечно, осталась живой. Но все у меня внутри надломилось. Я думаю все время о том, как отомстить этим зверям за то, что они со мной сделали. Отомстить я смогу только, если стану камикадзе, как это сделали брат с сестрой, которые въехали на российский блокпост в селе Ермоловка и взорвались вместе с машиной в отместку за то, что солдаты изнасиловали, убили и закопали их сестру.
У меня к Вам просьба: не называйте нигде мою фамилию, мне и так стыдно выходить на улицу. Мне все время кажется, что люди вокруг об этом догадываются. Я вообще живу только ради моей старой матери, которую я не могу броситт».
Я изначально занял позицию доверия авторам историй, ибо даже если в них содержится вымысел, он также имеет социально-культурный смысл. При всей невероятности и абсурдности происходящего некоторые сведения и наблюдения представляются бесспорными и важными. Алкоголь играл исключительную роль, являясь постоянным спутником и условием исполнения насилия в чеченском конфликте, если говорить о федеральной армии. Алкоголь - не только социально-культурная проблема общенационального характера, но бич российской политики и вооруженных сил. В период войны водка поставлялась в Чечню в огромных количествах, в том числе и через поставки из Северной Осетии - одного из основных подпольных производителей в России. Могу засвидетельствовать, что в момент моего посещения Чечни в октябре 1995 г. водка была повсюду: от генеральских штабов до солдатских вещмешков.
Состояние алкогольного опьянения освобождало человека от моральных ограничителей и от необходимости подчиняться закону. Пьяный человек, если он с оружием или имеет возможность отдавать приказы убивать, организует и совершает насилие гораздо проще, хотя и менее квалифицированно. Российское военное и гражданское руководство, включая министра обороны Павла Грачева, в период пребывания в Чечне потребляло алкоголь регулярно и в боль
ших дозах. Нетрезвый вид министра был заметен в моменты почти всех его появлений перед журналистами, что зафиксировано телекамерой. Его роковое для конфликта решение осуществить танковый штурм Грозного в новогоднюю ночь 1995 г. было принято в состоянии алкогольного опьянения. Многие офицеры и солдаты вели военные действия в нетрезвом виде. Это влияло на неоправданную жестокость и несоразмерное насилие, которые демонстрировали федералы. Один из журналистов, приехавший во Владикавказ из Ингушетии после первого дня войны с разбитой камерой в машине с дырами от пуль, заметил: “Они почти все пьяные и кажется у них установка на беспредел”.
Гражданское население Чечни впервые в своей жизни столкнулось с подобным. Подавляющее большинство чеченцев, ингушей и русских выросло в мирные послевоенные годы. Это поколение не видело вооруженной борьбы и не переживало лично масштабное насилие, тем более в отношении гражданского населения со стороны собственной армии. Первая реакция - шок и неверие от увиденного, или восприятие его как дурного сна либо трагической ошибки. Отсюда отчаяние из-за невозможности сообщить о происходящем, оказать на него какое-то воздействие. Но главное чувство - страх за свою жизнь и своих близких, а также забота спасти имущество.
Я не ставлю целью описывать в равной мере жестокости, совершаемые со стороны воюющих чеченцев. Частично о них пойдет речь в XIII главе. Но следует отметить, что эта жестокость была столь же беспредельной, хотя и имела особенности, в том числе культурные. Прежде всего чеченцы любили своего рода постано- вочно-аффектные формы исполнения насилия, как в ходе непосредственно вооруженного столкновения, так и особенно в обращении с пленными и заложниками. Демонстрацией насилия они хотели придать больше энтузиазма воюющим против армии и запугать федералов. В чем-то эта стратегия была эффективной и достигала своей цели.
В российском обществе и среди военнослужащих сложилась своя мифология о жестокостях чеченцев, что подтверждается некоторыми собранными свидетельствами правозащитных организаций. Особенно практиковались пытки и надругательства над ранеными и убитыми. Захваченные в плен военнослужащие-контрактники и летчики почти во всех случаях подвергались казням. Рядовых солдат часто использовали как заложников на разных работах: от строительства укреплений до домашних дел. Это уже после войны сложился бизнес на выкупе заложников, которые подвергались демонстративному насилию и пыткам. Причем часто подобные действия снимались на кинопленку, чтобы передать родственникам похищенного для быстрого решения вопроса в выплате денег (см. главу XIII).
“После занятия Грозного русскими, мы не давали им ни одного дня передышки. Война, конечно, была жестокая. Бойцы нашего батальона ни-

когда не брали русских в плен. И даже раненых непременно добивали. Были и среди нас живодеры, которым доставляло удовольствие резать пленных российских солдат, вырезать им внутренности. Я этого никогда не делал, потому что мне это было противно, как было бы противно резать свинью. И вообще, живодеров не любило большинство ребят. Они осуждали их.
А однажды, когда наш командир увидел, как только что у расстрелянного солдата затесавшийся к нам угрюмый немолодой мужик Шахри стал вырезать внутренности, то собственноручно застрелил его перед батальоном. Потом, правда, выяснилось, что угрюмый мужик прибился к нам из дурдома. Вообще-то разные там были люди. Я думаю, что мы за войну озверели” (Хизир И.).
«Я не думала, что в конце ХХ века возможна такая война. Первый раз такое случилось. Было ощущение страшного сна. Вместо домов стояли скелеты, обоженные деревья. В мае мы вернулись в город. Начали снова торговать. Покупателей было мало. Никаких контактов с солдатами не было. В городе царил беспредел. Солдаты на большой скорости ездили по городу на танках, наезжали на машины. Был только страх. При нас был случай на рынке. Офицеры с охраной гуляли по рынку, покупали дорогую аппаратуру. Двое офицеров с девушкой покупали пленку, им не понравилась цена, и они взяли пленку и решили уйти, не заплатив. Когда их попросили заплатить, девушка сказала: “Перебьешься, черномазый”.
В это время, мы даже не успели опомниться, как молодой, интеллигентного вида мужчина остановился, взял девушку за волосы и выстрелил ей в глотку. Она упала, он тут же застрелил офицера, который был рядом с ней, и заскочил в здание рынка и скрылся. Двое охранников опомнились, наставили на нас автоматы и закричали: “Кто стрелял, говорите”. Они были страшно напуганы. Все торговки испугались и залезли под столы, лихорадочно хватали свои шмотки. Мы стояли у входа. Я думала это конец. Единственное, что меня волновало, отвезут ли меня домой. Потом они неожиданно выскочили и ушли. Через 20 минут русские оцепили рынок и начали искать, но никого не нашли. Это была чистая работа. За свои слова им пришлось дорого заплатить. Русских очень часто убивали и именно в местах скопления людей. Русские сами доводили людей, вели себя вульгарно, оскорбляли. Редко кто это выдерживал. Чувствовали себя хозяевами. Каждый день был как последний » (Хава).