Этим материалом мы открываем серию статей, посвященных научно-техническим и социальным предвидениям различных известных и малоизвестных авторов научно-фантастических произведений. Мы все стремимся узнать, «а что там, в будущем…» Нам постоянно хочется узнать, что было, и что будет, ошибки и возможности, риски и перспективы. А быть может, и ответ на извечный вопрос «Почему?». Помогают нам в этом писатели-фантасты, у которых для этого есть все возможности. Кто-то пользуется ими лучше, кто-то – хуже. Итак, сегодня мы познакомимся с достаточно малоизвестным у нас романом «Красная звезда». Удивительно, но изданный в 1908 году, он не потерял своей актуальности и поныне…

Обложка романа «Красная звезда». «Красная газета», 1929 год.

Начнем с биографии автора. А был им Александр Александрович Богданов (настоящая фамилия – Малиновский, псевдонимы – Вернер, Максимов, Рядовой). Родился он в 1873 году в Гродненской губернии и в итоге стал врачом, экономистом, философом и политическим деятелем. В 1896-1909 гг. был членом партии большевиков, с 1905 членом ЦК. Глава внутрипартийной группы «Вперёд». Именно он создавал знаменитые партийные школы РСДРП в Болонье и на острове Капри. Полемизировал с В.И. Ленином, но потом в 1911 году и вовсе решил отойти от политики и посвятить себя науке. Начиная с 1918 года являлся идеологом Пролеткульта и ратовал за создание новой пролетарской культуры. В 1912 году написал работу «Всеобщая организационная наука. Тектология», в которой им предлагалась новая наука о существовании универсальных типов и закономерных возможностях структурных преобразований в любых, в том числе и в социальных, системах. Очевидно, что здесь содержались синергетики и некоторые положения кибернетики. В 1926 года Богданов организовал первый в мире Институт переливания крови, стал его директором и погиб в ходе опыта по переливанию крови, который поставил на самом себе.

Роман был написан в 1908 году, но до сих пор не потерял своей актуальности. Многие более серьезные работы его современников ее потеряли, а вот его роман при всей его некоторой наивности – нет. А вот почему, мы в этом сейчас разберемся.

Содержание романа таково. Главный его герой Леонид встречает на земле пришельцев с другой планеты – марсиан, и они забирают его с собой на Марс. Перелет в космическом пространстве он совершает на корабле этеронефе, движимым распадом «радиирующей материи», то есть фактически это атомолет. И это только одно из его предвидений – космический ядерный двигатель, потому что в романе технических предвидений очень много. Богданов предсказал 3D кинотеатр, электронно-вычислительные машины и диктофоны, искусственный белок и синтетические волокна. Производством на Марсе у Богданова тоже руководят машины, точно отслеживающие необходимость в наличии того или иного труда и ведущие учет произведенной продукции и потраченного на него рабочего времени. Считается, кстати, что видеочат впервые предсказал Хьюго Гернсбек в романе «Ральф 124С 41+», но он был впервые напечатан в 1911 году, то есть три года спустя после появления романа Богданова. И точно также еще до открытия Эйнштейна в нем обсуждается перспективы использования ядерной энергии. Предвидел он и появление атомного , о применении которого написал следующее: «при таком оружии тот, кто на несколько минут предупреждает противника своим нападением, тот неизбежно его уничтожает». Очень прозорливо, не так ли?

Однако главное в романе «Красная звезда» все же не техника, а социальное устройство марсианского общества. В общем, он встречает там самый настоящий коммунизм в том виде, как в то время его себе представляли российские революционеры – высокоорганизованное общество высоко сознательных и ответственных граждан.

Труд на Марсе - потребность всех марсиан. Он приносит им радость, а продолжительность рабочего дня примерно два часа, так что большую часть времени они посвящают досугу и самоусовершенствованию. И они все время меняют места работы, дабы познать все ее разнообразие. Где и как кому работать даются лишь рекомендации, но они не носят обязательного характера, поскольку любое насилие в марсианском обществе исключено. Единственно, где оно допускается это… воспитание детей, в тех случаях, когда у них проявляются атавистические негативные инстинкты (то есть их можно и пошлепать!), и также в отношении душевнобольных. При этом молодое поколение, как и в романах братьев Стругацких о будущем «мире Полудня», воспитывается не в семьях, а в «домах детей», где их и обучают, и воспитывают.

Нарисовать картину чужого мира и чужой культуры дело весьма непростое, это пытались сделать и Томмазо Кампанелла в своем «Городе Солнца», и польский фантаст Ежи Жулавский в своем романе-трилогии «Победитель», опубликованным, кстати, в том же 1908 году. Богданов, видимо, поэтому решил несколько упростить себе задачу. На его Марсе нет разделения людей по цвету кожи, нет наций, культура одна и общая для всех, как и один язык. Поэтому и марсианского общества, говорит он устами своих героев-марсиан, «прямее» истории землян, у которых масса не только социальных, но и культурных и этнических противоречий, которые очень и очень удивляют марсиан, побывавших на Земле.

А вот дальше начинается самое интересное и тут социальные аспекты предвидения Богданова поднимаются на новую высоту. При всем беспроблемном характере марсианского общества одна проблема у марсиан все-таки есть, и она у них та же самая, что сегодня стоит и перед нами – бесконтрольное размножение. Высокие моральные принципы не позволяют марсианам ограничить рождаемость. Но и уровень потребления ограничивать они не хотят, тогда как запасы «радиирующей материи» на Марсе невелики и рано или поздно должны будут иссякнуть. Правда, их можно было бы ввозить с Земли, но ученый марсианин Стэрни считает, что земляне просто так ими не поделятся, что марсианам на Земле грозят нападения и уничтожение. Остается Венера, где нужные марсианам минералы имеются в большом количестве, но там их очень опасно и тяжело добывать.

Поэтому Стэрни ничтоже сумняшеся предлагает выбрать из двух зол наименьшее: уничтожить население Земли, как не достигшее высокого уровня развития, в пользу уже имеющегося и зрелого марсианского коммунизма. Друзья Леонида – инженер Мэнни и полюбившая землянина-революционера марсианка Нэтти выступают против этого плана, да и другие его не поддерживают, поскольку, мол, всякая форма жизни, а уж тем более мыслящая – священны. Однако, нельзя не заметить, что решение с колонизацией Венеры тоже не слишком хороший выход, потому, что он приведет к огромным жертвам среди марсиан, а удастся ли революция на Земле и каков ее будет исход неизвестно.

А дальше Богданову принадлежит поразительное по силе ума и прозорливости предвидение, которое следовало бы, наверное, поместить на видном месте перед глазами многих политиков «коммунистической ориентации»: «предвидится не одна, а множество социальных революций, в разных странах, в различное время, и даже во многом, вероятно, неодинакового характера, а главное – с сомнительным и неустойчивым исходом. Господствующие классы, опираясь на армию и высокую военную технику, в некоторых случаях могут нанести восставшему пролетариату такое истребительное поражение, которое в целых обширных государствах на десятки лет отбросит назад дело борьбы за социализм; и примеры подобного рода уже бывали в летописях Земли. Затем отдельные передовые страны, в которых социализм восторжествует, будут как острова среди враждебного им капиталистического, а частью даже докапиталистического мира. Борясь за свое собственное господство, высшие классы несоциалистических стран направят все свои усилия, чтобы разрушить эти острова, будут постоянно организовывать на них военные нападения и найдут среди социалистических наций достаточно союзников, готовых на всякое правительство, из числа прежних собственников, крупных и мелких. Результат этих столкновений трудно предугадать. Но даже там, где социализм удержится и выйдет победителем, его характер будет глубоко и надолго искажен многими годами осадного положения, необходимого террора и военщины, с неизбежным последствием – варварским патриотизмом».

Можно даже утверждать, хотя это, разумеется, и не бесспорно, что именно ради этого отрывка и был написан весь роман. Что ж – примеры такого подхода известны, например, весь роман А.Н. Толстого «Аэлита» был написан ради главы «Второй рассказ Аэлиты», в которой он рассказал о собственных взглядах на историю человечества.

Леонид приходит в ужас от услышанного, и в состоянии душевого расстройства убивает Стэрн, после чего марсиане возвращают его обратно на Землю. Впрочем, не задерживается он и там, поскольку выясняется, что марсианка Нэтти забирает его, раненного в революционных боях, опять на Марс, тогда как на Земле побеждает пролетарская революция.

Интересно, что В.И. Ленин читал этот роман. Причем, видимо, и первую часть – «Красная звезда» и ее продолжение – «Инженер Мэнни», написанное им в 1913 году. И в одном из писем к Горькому он в 1913 г. написал о нем следующее: «Прочел его „Инженера Мэнни“. Тот же махизм – идеализм, спрятанный так, что ни рабочие, ни… редакторы в „Правде“ не поняли». Все же «Инженер Мэнни», хотя и уступает «Красной звезде» как в идеологическом, так и в художественном отношении, представляет значительный интерес, как оригинальная попытка изобразить переходную эпоху к социализму. А по сравнению с такими произведениями, как роман Беллами, широко распространенный у нас в годы первой революции, или утопические новеллы Уэлса, романы Богданова, человека большой культуры и ума и сердца, пламенного идеалиста, в лучшем смысле этого слова, на протяжении всей своей жизни, – являются превосходным материалом для чтения».

Однако, В.И. Ленин написал все это, еще не ведая ни о событиях 1917 года, ни о 1937-ом и 1945-ом годах, и уж тем более не мог от предвидеть год 1991-ый! А между тем все получилось ведь в итоге именно «по Богданову», включая и распространившуюся в нашем обществе ксенофобию и многие другие негативные последствия попыток радикального переустройства общества, не говоря уже о стоящей перед земной цивилизацией проблеме нехватки ресурсов. Стоит заменить слова «радиирующая материя» словом «нефть», и мы словно окажемся в нашем времени, не так ли?

Александр Александрович Богданов (1873–1928) - русский писатель, экономист, философ, ученый-естествоиспытатель.В 1908 году завершил и опубликовал свое лучшее научно-фантастическое произведение - роман «Красная звезда», который можно считать предтечей советской научной фантастики. Одновременно вел активную революционную работу в тесном контакте с В.И.Лениным.В 1913–1917 гг. создал двухтомное сочинение «Всеобщая организационная наука», в котором выдвинул ряд идей, получивших позднее развитие в кибернетике: принципы обратной связи, моделирования, системного анализа изучаемого предмета и др.После Октябрьской революции А.Богданов посвящает себя работе в биологии и медицине. В 1926 году он возглавил первый в мире Институт переливания крови и погиб после неудачного эксперимента на себе в 1928 году.Роман-утопия А.Богданова «Красная звезда» впервые был опубликован в петербургском издательстве «Товарищество художников печати» в 1908 году. Затем переиздавался в 1918 и в 1929 гг.

На нашем сайте вы можете скачать книгу "Красная звезда" Богданов Александр Александрович бесплатно и без регистрации в формате epub, fb2, читать книгу онлайн или купить книгу в интернет-магазине.

Александр Богданов

КРАСНАЯ ЗВЕЗДА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Это было тогда, когда только начиналась та великая ломка в нашей стране, которая идет еще до сих пор и, я думаю, близится теперь к своему неизбежному грозному концу.

Ее первые, кровавые дни так глубоко потрясли общественное сознание, что все ожидали скорого и светлого исхода борьбы: казалось, что худшее уже совершилось, что ничего еще худшего не может быть. Никто не представлял себе, до какой степени цепки костлявые руки мертвеца, который давил и еще продолжает давить живого в своих судорожных объятиях.

Боевое возбуждение стремительно разливалось в массах. Души людей беззаветно раскрывались навстречу будущему; настоящее расплывалось в розовом тумане, прошлое уходило куда-то вдаль, исчезая из глаз. Все человеческие отношения стали неустойчивы и непрочны, как никогда раньше.

В эти дни произошло то, что перевернуло мою жизнь и вырвало меня из потока народной борьбы.

Я был, несмотря на свои двадцать семь лет, одним из «старых» работников партии. За мною числилось шесть лет работы, с перерывом всего на год тюрьмы. Я раньше, чем многие другие, почувствовал приближение бури и спокойнее, чем они, ее встретил. Работать приходилось гораздо больше прежнего; но я вместе с тем не бросал ни своих научных занятий - меня особенно интересовал вопрос о строении материи, - ни литературных: я писал в детских журналах, и это давало мне средства к жизни. В то же время я любил… или мне казалось, что любил.

Ее партийное имя было Анна Николаевна.

Она принадлежала к другому, более умеренному течению нашей партии. Я объяснял это мягкостью ее натуры и общей путаницей политических отношений в нашей стране; несмотря на то, что она была старше меня, я считал ее еще не вполне определившимся человеком. В этом я ошибался. […]

И все же я не предвидел и не предполагал неизбежности разрыва, - когда в нашу жизнь проникло постороннее влияние, которое ускорило развязку.

Около этого времени в столицу приехал молодой человек, носивший необычайное у нас конспиративное имя Мэнни. Он привез с Юга некоторые сообщения и поручения, по которым можно было видеть, что он пользуется полным доверием товарищей. Выполнивши свое дело, он еще на некоторое время решил остаться в столице и стал нередко заходить к нам, обнаруживая явную склонность ближе сойтись со мною.

Это был человек оригинальный во многом, начиная с наружности. Его глаза были настолько замаскированы очень темными очками, что я не знал даже их цвета; его голова была несколько непропорционально велика; черты его лица, красивые, но удивительно неподвижные и безжизненные, совершенно не гармонировали с его мягким и выразительным голосом так же, как и с его стройной, юношески гибкой фигурой. Его речь была свободной и плавной и всегда полной содержания. Его научное образование было очень односторонне; по специальности он был, по-видимому, инженер.

В беседе Мэнни имел склонность постоянно сводить частные и практические вопросы к общим идейным основаниям. Когда он бывал у нас, выходило всегда как-то так, что противоречия натур и взглядов у меня с женой очень скоро выступали на первый план настолько отчетливо и ярко, что мы начинали мучительно чувствовать их безысходность. Мировоззрение Мэнни было, по-видимому, сходно с моим; он всегда высказывался очень мягко и осторожно по форме, но столь же резко и глубоко по существу. Наши политические разногласия с Анной Николаевной он умел так искусно связывать с основным различием наших мировоззрений, что эти разногласия казались психологически неизбежными, почти логическими выводами из них, и исчезала всякая надежда повлиять друг на друга, сгладить противоречия и прийти к чему-нибудь общему. Анна Николаевна питала к Мэнни нечто вроде ненависти, соединенной с живым интересом. Мне он внушал большое уважение и смутное недоверие: я чувствовал, что он идет к какой-то цели, но не мог понять к какой.

В один из январских дней - это было уже в конце января - предстояло обсуждение в руководящих группах обоих течений партии проекта массовой демонстрации с вероятным исходом в вооруженное столкновение. Накануне вечером пришел к нам Мэнни и поднял вопрос об участии в этой демонстрации, если она будет решена, самих партийных руководителей. Завязался спор, который быстро принял жгучий характер.

Анна Николаевна заявила, что всякий, кто подает голос за демонстрацию, нравственно обязан идти в первых рядах. Я находил, что это вообще вовсе не обязательно, а идти следует тому, кто там необходим или кто может быть серьезно полезен, причем имел в виду именно себя, как человека с некоторым опытом в подобных делах. Мэнни пошел дальше и утверждал, что, ввиду, очевидно, неизбежного столкновения с войсками, на поле действия должны находиться уличные агитаторы и боевые организаторы, политическим же руководителям там совсем не место, а люди физически слабые и нервные могут быть даже очень вредны. Анна Николаевна была прямо оскорблена этими рассуждениями, которые ей казались направленными специально против нее. Она оборвала разговор и ушла в свою комнату. Скоро ушел и Мэнни.

На другой день мне пришлось встать рано утром и уйти, не повидавшись с Анной Николаевной, а вернуться уже вечером. Демонстрация была отклонена и в нашем комитете и, как я узнал, в руководящем коллективе другого течения. Я был этим доволен, потому что знал, насколько недостаточна подготовка для вооруженного конфликта, и считал такое выступление бесплодной растратой сил. Мне казалось, что это решение несколько ослабит остроту раздражения Анны Николаевны из-за вчерашнего разговора. На столе у себя я нашел записку от Анны Николаевны:

«Я уезжаю. Чем больше я понимаю себя и вас, тем более для меня становится ясно, что мы идем разными путями и что мы оба ошиблись. Лучше нам больше не встречаться. Простите».

Я долго бродил по улицам, утомленный, с чувством пустоты в голове и холода в сердце. Когда я вернулся домой, то застал там неожиданного гостя: у моего стола сидел Мэнни и писал записку.

2. ПРИГЛАШЕНИЕ

Мне надо переговорить с вами по одному очень серьезному и несколько странному делу, - сказал Мэнни.

Мне было все равно; я сел и приготовился слушать.

Я читал вашу брошюру об электронах и материи, - начал он. - Я сам несколько лет изучал этот вопрос и полагаю, что в вашей брошюре много верных мыслей.

Я молча поклонился. Он продолжал:

В этой работе у вас есть одно особенно интересное для меня замечание. Вы высказали там предположение, что электрическая теория материи, необходимо представляя силу тяготения в виде какого-то производного от электрических сил притяжения и отталкивания, должна привести к открытию тяготения с другим знаком, то есть к получению такого типа материи, который отталкивается, а не притягивается Землей, Солнцем и другими знакомыми нам телами; вы указывали для сравнения на диамагнитное отталкивание тел и на отталкивание параллельных токов разного направления. Все это сказано мимоходом, но я думаю, что сами вы придавали этому большее значение, чем хотели обнаружить.

Вы правы, - ответил я, - и я думаю, что именно на таком пути человечество решит как задачу вполне свободного воздушного передвижения, так затем и задачу сообщения между планетами. Но верна ли сама по себе эта идея или нет, она совершенно бесплодна до тех пор, пока нет точной теории материи и тяготения. Если другой тип материи и существует, то просто найти его, очевидно, нельзя: силою отталкиванья он давно уже устранен из всей солнечной системы, а еще вернее - он не вошел в ее состав, когда она начинала организовываться в виде туманности. Значит, этот тип материи надо еще теоретически конструировать и затем практически воспроизвести. Теперь же для этого нет данных и можно, в сущности, только предчувствовать самую задачу.

И тем не менее эта задача уже разрешена, - сказал Мэнни.

Я взглянул на него с изумлением. Лицо его было все так же неподвижно, но в его тоне было что-то такое, что не позволяло считать его за шарлатана.

«Может быть, душевнобольной», - мелькнуло у меня в голове.

Мне нет надобности обманывать вас, и я хорошо знаю, что говорю, - отвечал он на мою мысль. - Выслушайте меня терпеливо, а затем, если надо, я представлю доказательства. - И он рассказал следующее: - Великое открытие, о котором идет речь, не было совершено силами отдельной личности. Оно принадлежит целому научному обществу, существующему довольно давно и долго работавшему в этом направлении. Общество это было до сих пор тайным, и я не уполномочен знакомить вас ближе с его происхождением и историей, пока нам не удастся столковаться в главном.

Это было тогда, когда только начиналась та великая ломка в нашей стране, которая идет еще до сих пор и, я думаю, близится теперь к своему неизбежному грозному концу.

Ее первые, кровавые дни так глубоко потрясли общественное сознание, что все ожидали скорого и светлого исхода борьбы: казалось, что худшее уже совершилось, что ничего еще худшего не может быть. Никто не представлял себе, до какой степени цепки костлявые руки мертвеца, который давил и еще продолжает давить живого в своих судорожных объятиях.

Боевое возбуждение стремительно разливалось в массах. Души людей беззаветно раскрывались навстречу будущему; настоящее расплывалось в розовом тумане, прошлое уходило куда-то вдаль, исчезая из глаз. Все человеческие отношения стали неустойчивы и непрочны, как никогда раньше.

В эти дни произошло то, что перевернуло мою жизнь и вырвало меня из потока народной борьбы.

Я был, несмотря на свои двадцать семь лет, одним из «старых» работников партии. За мною числилось шесть лет работы, с перерывом всего на год тюрьмы. Я раньше, чем многие другие, почувствовал приближение бури и спокойнее, чем они, ее встретил. Работать приходилось гораздо больше прежнего; но я вместе с тем не бросал ни своих научных занятий - меня особенно интересовал вопрос о строении материи, - ни литературных: я писал в детских журналах, и это давало мне средства к жизни. В то же время я любил… или мне казалось, что любил.

Ее партийное имя было Анна Николаевна.

Она принадлежала к другому, более умеренному течению нашей партии. Я объяснял это мягкостью ее натуры и общей путаницей политических отношений в нашей стране; несмотря на то, что она была старше меня, я считал ее еще не вполне определившимся человеком. В этом я ошибался. […]

И все же я не предвидел и не предполагал неизбежности разрыва, - когда в нашу жизнь проникло постороннее влияние, которое ускорило развязку.

Около этого времени в столицу приехал молодой человек, носивший необычайное у нас конспиративное имя Мэнни. Он привез с Юга некоторые сообщения и поручения, по которым можно было видеть, что он пользуется полным доверием товарищей. Выполнивши свое дело, он еще на некоторое время решил остаться в столице и стал нередко заходить к нам, обнаруживая явную склонность ближе сойтись со мною.

Это был человек оригинальный во многом, начиная с наружности. Его глаза были настолько замаскированы очень темными очками, что я не знал даже их цвета; его голова была несколько непропорционально велика; черты его лица, красивые, но удивительно неподвижные и безжизненные, совершенно не гармонировали с его мягким и выразительным голосом так же, как и с его стройной, юношески гибкой фигурой. Его речь была свободной и плавной и всегда полной содержания. Его научное образование было очень односторонне; по специальности он был, по-видимому, инженер.

В беседе Мэнни имел склонность постоянно сводить частные и практические вопросы к общим идейным основаниям. Когда он бывал у нас, выходило всегда как-то так, что противоречия натур и взглядов у меня с женой очень скоро выступали на первый план настолько отчетливо и ярко, что мы начинали мучительно чувствовать их безысходность. Мировоззрение Мэнни было, по-видимому, сходно с моим; он всегда высказывался очень мягко и осторожно по форме, но столь же резко и глубоко по существу. Наши политические разногласия с Анной Николаевной он умел так искусно связывать с основным различием наших мировоззрений, что эти разногласия казались психологически неизбежными, почти логическими выводами из них, и исчезала всякая надежда повлиять друг на друга, сгладить противоречия и прийти к чему-нибудь общему. Анна Николаевна питала к Мэнни нечто вроде ненависти, соединенной с живым интересом. Мне он внушал большое уважение и смутное недоверие: я чувствовал, что он идет к какой-то цели, но не мог понять к какой.

В один из январских дней - это было уже в конце января - предстояло обсуждение в руководящих группах обоих течений партии проекта массовой демонстрации с вероятным исходом в вооруженное столкновение. Накануне вечером пришел к нам Мэнни и поднял вопрос об участии в этой демонстрации, если она будет решена, самих партийных руководителей. Завязался спор, который быстро принял жгучий характер.

Анна Николаевна заявила, что всякий, кто подает голос за демонстрацию, нравственно обязан идти в первых рядах. Я находил, что это вообще вовсе не обязательно, а идти следует тому, кто там необходим или кто может быть серьезно полезен, причем имел в виду именно себя, как человека с некоторым опытом в подобных делах. Мэнни пошел дальше и утверждал, что, ввиду, очевидно, неизбежного столкновения с войсками, на поле действия должны находиться уличные агитаторы и боевые организаторы, политическим же руководителям там совсем не место, а люди физически слабые и нервные могут быть даже очень вредны. Анна Николаевна была прямо оскорблена этими рассуждениями, которые ей казались направленными специально против нее. Она оборвала разговор и ушла в свою комнату. Скоро ушел и Мэнни.

На другой день мне пришлось встать рано утром и уйти, не повидавшись с Анной Николаевной, а вернуться уже вечером. Демонстрация была отклонена и в нашем комитете и, как я узнал, в руководящем коллективе другого течения. Я был этим доволен, потому что знал, насколько недостаточна подготовка для вооруженного конфликта, и считал такое выступление бесплодной растратой сил. Мне казалось, что это решение несколько ослабит остроту раздражения Анны Николаевны из-за вчерашнего разговора. На столе у себя я нашел записку от Анны Николаевны:

«Я уезжаю. Чем больше я понимаю себя и вас, тем более для меня становится ясно, что мы идем разными путями и что мы оба ошиблись. Лучше нам больше не встречаться. Простите».

Я долго бродил по улицам, утомленный, с чувством пустоты в голове и холода в сердце. Когда я вернулся домой, то застал там неожиданного гостя: у моего стола сидел Мэнни и писал записку.

Мне надо переговорить с вами по одному очень серьезному и несколько странному делу, - сказал Мэнни.

Мне было все равно; я сел и приготовился слушать.

Я читал вашу брошюру об электронах и материи, - начал он. - Я сам несколько лет изучал этот вопрос и полагаю, что в вашей брошюре много верных мыслей.

Я молча поклонился. Он продолжал:

В этой работе у вас есть одно особенно интересное для меня замечание. Вы высказали там предположение, что электрическая теория материи, необходимо представляя силу тяготения в виде какого-то производного от электрических сил притяжения и отталкивания, должна привести к открытию тяготения с другим знаком, то есть к получению такого типа материи, который отталкивается, а не притягивается Землей, Солнцем и другими знакомыми нам телами; вы указывали для сравнения на диамагнитное отталкивание тел и на отталкивание параллельных токов разного направления. Все это сказано мимоходом, но я думаю, что сами вы придавали этому большее значение, чем хотели обнаружить.

Вы правы, - ответил я, - и я думаю, что именно на таком пути человечество решит как задачу вполне свободного воздушного передвижения, так затем и задачу сообщения между планетами. Но верна ли сама по себе эта идея или нет, она совершенно бесплодна до тех пор, пока нет точной теории материи и тяготения. Если другой тип материи и существует, то просто найти его, очевидно, нельзя: силою отталкиванья он давно уже устранен из всей солнечной системы, а еще вернее - он не вошел в ее состав, когда она начинала организовываться в виде туманности. Значит, этот тип материи надо еще теоретически конструировать и затем практически воспроизвести. Теперь же для этого нет данных и можно, в сущности, только предчувствовать самую задачу.

Александр Богданов

КРАСНАЯ ЗВЕЗДА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Это было тогда, когда только начиналась та великая ломка в нашей стране, которая идет еще до сих пор и, я думаю, близится теперь к своему неизбежному грозному концу.

Ее первые, кровавые дни так глубоко потрясли общественное сознание, что все ожидали скорого и светлого исхода борьбы: казалось, что худшее уже совершилось, что ничего еще худшего не может быть. Никто не представлял себе, до какой степени цепки костлявые руки мертвеца, который давил и еще продолжает давить живого в своих судорожных объятиях.

Боевое возбуждение стремительно разливалось в массах. Души людей беззаветно раскрывались навстречу будущему; настоящее расплывалось в розовом тумане, прошлое уходило куда-то вдаль, исчезая из глаз. Все человеческие отношения стали неустойчивы и непрочны, как никогда раньше.

В эти дни произошло то, что перевернуло мою жизнь и вырвало меня из потока народной борьбы.

Я был, несмотря на свои двадцать семь лет, одним из «старых» работников партии. За мною числилось шесть лет работы, с перерывом всего на год тюрьмы. Я раньше, чем многие другие, почувствовал приближение бури и спокойнее, чем они, ее встретил. Работать приходилось гораздо больше прежнего; но я вместе с тем не бросал ни своих научных занятий - меня особенно интересовал вопрос о строении материи, - ни литературных: я писал в детских журналах, и это давало мне средства к жизни. В то же время я любил… или мне казалось, что любил.

Ее партийное имя было Анна Николаевна.

Она принадлежала к другому, более умеренному течению нашей партии. Я объяснял это мягкостью ее натуры и общей путаницей политических отношений в нашей стране; несмотря на то, что она была старше меня, я считал ее еще не вполне определившимся человеком. В этом я ошибался. […]

И все же я не предвидел и не предполагал неизбежности разрыва, - когда в нашу жизнь проникло постороннее влияние, которое ускорило развязку.

Около этого времени в столицу приехал молодой человек, носивший необычайное у нас конспиративное имя Мэнни. Он привез с Юга некоторые сообщения и поручения, по которым можно было видеть, что он пользуется полным доверием товарищей. Выполнивши свое дело, он еще на некоторое время решил остаться в столице и стал нередко заходить к нам, обнаруживая явную склонность ближе сойтись со мною.

Это был человек оригинальный во многом, начиная с наружности. Его глаза были настолько замаскированы очень темными очками, что я не знал даже их цвета; его голова была несколько непропорционально велика; черты его лица, красивые, но удивительно неподвижные и безжизненные, совершенно не гармонировали с его мягким и выразительным голосом так же, как и с его стройной, юношески гибкой фигурой. Его речь была свободной и плавной и всегда полной содержания. Его научное образование было очень односторонне; по специальности он был, по-видимому, инженер.

В беседе Мэнни имел склонность постоянно сводить частные и практические вопросы к общим идейным основаниям. Когда он бывал у нас, выходило всегда как-то так, что противоречия натур и взглядов у меня с женой очень скоро выступали на первый план настолько отчетливо и ярко, что мы начинали мучительно чувствовать их безысходность. Мировоззрение Мэнни было, по-видимому, сходно с моим; он всегда высказывался очень мягко и осторожно по форме, но столь же резко и глубоко по существу. Наши политические разногласия с Анной Николаевной он умел так искусно связывать с основным различием наших мировоззрений, что эти разногласия казались психологически неизбежными, почти логическими выводами из них, и исчезала всякая надежда повлиять друг на друга, сгладить противоречия и прийти к чему-нибудь общему. Анна Николаевна питала к Мэнни нечто вроде ненависти, соединенной с живым интересом. Мне он внушал большое уважение и смутное недоверие: я чувствовал, что он идет к какой-то цели, но не мог понять к какой.

В один из январских дней - это было уже в конце января - предстояло обсуждение в руководящих группах обоих течений партии проекта массовой демонстрации с вероятным исходом в вооруженное столкновение. Накануне вечером пришел к нам Мэнни и поднял вопрос об участии в этой демонстрации, если она будет решена, самих партийных руководителей. Завязался спор, который быстро принял жгучий характер.

Анна Николаевна заявила, что всякий, кто подает голос за демонстрацию, нравственно обязан идти в первых рядах. Я находил, что это вообще вовсе не обязательно, а идти следует тому, кто там необходим или кто может быть серьезно полезен, причем имел в виду именно себя, как человека с некоторым опытом в подобных делах. Мэнни пошел дальше и утверждал, что, ввиду, очевидно, неизбежного столкновения с войсками, на поле действия должны находиться уличные агитаторы и боевые организаторы, политическим же руководителям там совсем не место, а люди физически слабые и нервные могут быть даже очень вредны. Анна Николаевна была прямо оскорблена этими рассуждениями, которые ей казались направленными специально против нее. Она оборвала разговор и ушла в свою комнату. Скоро ушел и Мэнни.

На другой день мне пришлось встать рано утром и уйти, не повидавшись с Анной Николаевной, а вернуться уже вечером. Демонстрация была отклонена и в нашем комитете и, как я узнал, в руководящем коллективе другого течения. Я был этим доволен, потому что знал, насколько недостаточна подготовка для вооруженного конфликта, и считал такое выступление бесплодной растратой сил. Мне казалось, что это решение несколько ослабит остроту раздражения Анны Николаевны из-за вчерашнего разговора. На столе у себя я нашел записку от Анны Николаевны:

«Я уезжаю. Чем больше я понимаю себя и вас, тем более для меня становится ясно, что мы идем разными путями и что мы оба ошиблись. Лучше нам больше не встречаться. Простите».

Я долго бродил по улицам, утомленный, с чувством пустоты в голове и холода в сердце. Когда я вернулся домой, то застал там неожиданного гостя: у моего стола сидел Мэнни и писал записку.

2. ПРИГЛАШЕНИЕ

Мне надо переговорить с вами по одному очень серьезному и несколько странному делу, - сказал Мэнни.

Мне было все равно; я сел и приготовился слушать.

Я читал вашу брошюру об электронах и материи, - начал он. - Я сам несколько лет изучал этот вопрос и полагаю, что в вашей брошюре много верных мыслей.